viva

Categories Мимоходом

гуляла под листопадом, казалось, к утру все деревья останутся не только без шапок, но и вообще без трусов.
однако с утра вновь было прозрачное, упоительное солнце, будто самой нежностью и счастьем окутавшее, — и в его подсветке самые стойкие листья всё так же приветствовали всех нас, случайных и изменчивых.
а про счастье — знакомая дама высказалась в том плане, что наверное этой осенью все живущие счастливы.
радуйтесь, живущие!

в свои

Categories Мимоходом

и вот он идёт рядом, неся свою кракозябрину, будто тушку подстреленного невесть кого с тремя то ли ушами, то ли ногами, вывернутого наизнанку, как этот нелепый деепричастный оборот, он обожает деепричастные обороты. Он несёт её то ли за шею, то ли за ногу и говорит, что это стабилизатор.
— Это и есть стабилизатор, помнишь?
Как будто продолжил прерванную секунду назад мысль, которую я думала параллельно, так он привык общаться. Иду нога в ногу, впритирку, слушаю объяснения, прерываемые восклицаниями от новых чудес, являемых кракозяброй при более детальном верчении и ощупывании. Кракозябра угодила, кто б сомневался. Молча слушаю, посматривая на его нового фаворита, тайно горжусь тем, что это всё происходит при мне и что мне рассказывают, и что непонятно, и понятно, что непонятно, но это не повод не рассказывать. В общем, чувствую себя так, будто меня посчитали взрослой или близким человеком, а может, и тем, и тем одновременно, и это чертовски приятно, но ничерта не прибавляет. Примериваюсь к новым ощущениям, не жмут ли, не натирают ли, не закупоривают ли духотой и прелостью, — вроде нет, пока что терпимо, даже наверняка приятно, если знать, как готовить. Если не запихивать всё сразу, давясь от жадности, печатая одной рукой, другой забрасывая распаренный и промасленный Геркулес в топку, до бунта кочегаров, до отрыжки с плакатами «в жопу одиночество!» Не исключено, что одиночеству только того и нужно, да, да, оно непристойно и отвратительно без облагораживающих рамок социума, но факт остаётся фактом, даже если у него капуста в усах или просто потеря реальности. И привычка совмещать потребление пищи с выделением слов на экран всего лишь симулирует общение, пусть на экране лишь воображаемые собеседники, то есть просто белая вордовская страница. И в этом привыкаешь находить своё простое, очень простое… специально тяну, чтобы подольше не писать слово сча…, да нет же, удовольствие. Вот известно же, белый свет состоит из всех возможных на Земле цветов, вы понимаете, спектральный анализ, да? Я не понимаю, но стараюсь ничего не напутать сильно. И могу представить подобное с белой вордовской страницей — в ней все наши удовольствия. Все эти капризы и кошмары, недовоспитания и недолюбови, глупость и тупоумие, жестокость и ревность, жадность и нежность — всё, чем мы прекрасны, из чего состоим и являемся порой полюбившим нас в самом ангельском виде, как белый вордовский лист. И на нас смотрят — красиво! А потом всё немного поворачивается, брызжет во все стороны калейдоскопом черт и черточек, поступков и слов, потом замирает вновь и — вновь красиво! Но иначе. И так далее. А далее совсем лес, бурелом, топи, трясины, кому в радость, кому тошно, кому одиночество недостижимый рай, пять минут в туалете, пять часов во сне, а кому — самоедство и самоёбство. И бесконечная болтовня, истеричное рассеивание семян — вдруг да одно, да на дно, да потом, да как… взамен ненадкушенному даже, непознанному яблоку… множеству яблок, давно переросших все семена.
Читала в дороге новую книжку, — русскоязычная римлянка, поэтесса Александра Петрова написала роман Аппендикс, — много слов, очень много слов, зачем так много странно расположенных слов, часто неуместных, избыточных, надрывных, нарывных, страдала я, отворачивая лицо своё, но кося глазом. И что-то такое считывая. И, отнекиваясь, отплёвываясь, понимала, что я тоже. И вот это детсадовское «тоже» конечно же реактивным топливом просто обязано поднимать в придуманные каждым из нас выси.
А он всё тащил за шею свою кракозябру.
— Почему ты говоришь о нём «он»? А не как прежде, по имени? Или как-нибудь ласкательно-примирительно?
— Марта, меня приняли за взрослую. На меня смотрели так, будто приняли в «свои». А первое правило никому не… а второе никому никогда не… ну, ты же помнишь.
— Ты уже полчаса пережёвываешь комки букв то так, то эдак, примешивая к ним геркулес, теперь ещё Паланика примешала зачем-то, что, эта каша и есть по-взрослому? Думаешь, тогда он точно прочтёт?
— А ты-то что «он»?
— Ну, я тоже…
— Тс-с, Марта. Не выдавай.

сухая шкурка

Categories Мимоходом

когда на театральном табло с субтитрами прочла вместо факельного «фекальное шествие», до меня дошло, отчего несколько последних лет мне всё труднее ходить в академический театр, а если прихожу — досиживать хотя бы до конца первого акта. В Михайловском замечательный цвет бархатной обивки — тёплой охры, тяготеющей к перезрелому апельсину, очень уютный. Собственно и всё. Остальное состоит исключительно из наших аффектов. Искусство и способ его потребления кишит аффектами. Построено на них. Кормится ими и кормит. И я вдруг поняла, что совсем не хочу больше ни порции, ни добавки. Поняла вдруг, почему монахам запрещено слушать и смотреть светское искусство. Не из вредности, как я думала раньше. А просто из ненадобности. Там запрещать-то нечего, там вообще об ином речь, от запретного разве что отмахнуться, как от навязчивой мухи. Я не имею отношения к монахам, просто к слову пришлось, просто понятная мне аналогия.
— Девушка, вы уходите? Нельзя ли номер вашего места, если вас не затруднит, а то я на третьем ярусе, там очень неудобно и ничего не видно…
— Конечно, у меня отличное место, вот билет.
— Ах! О-о!
Ну вот, ещё и старушку осчастливила.
Видимо, на Тоске я и завершу свои попытки понять… или, нет, попытки побыть в одном русле, вернуть утраченную незамутнённость потребления, так наверное.
После воскресного наркоза, подарившего мне сон на несколько минут, чудесный, крепчайший сон, коего не было уже года четыре, всё приобрело ещё более зыбкие очертания. Вещи, явления, мысли. Единственное, в чём можно быть уверенной, это непостоянство окружающего мира. Слова — в них мы пытаемся его поймать, но слова, подобно сухим сброшенным шкуркам, лишь шуршат и треплются на ветру. У каждого момента есть множество вариантов развития, поэтому я никогда не знаю, чем закончится этот день, этот час. Что встретит меня дома, будет ли этот дом сегодня и буду ли я способна узнать саму себя, как прежде, на следующее утро. Основания и причины для узнавания куда-то тоже пропадают.
Итак, Тоска, фекальное шествие многих и многих прохожих, среди которых идёт некто, имевший обыкновение мечтать, и думает на ходу примерно то, что шуршит и треплется в этой куче слов

ясно

Categories Мимоходом

мы сидели под деревом на свёрнутом вдвое бушлате так, чтобы нас освещало заходящее солнце, одновременно наслаждаясь и услаждая, поскольку было красиво и так, и так.
он отхлёбывал пряное вино из термоса, а я просто смотрела.
в ту сторону, куда заходило солнце, сперва отправились гуси неровной волной, затем самолёт, затем вообще всё внимание стало перемещаться туда.
стало ясно, что мы определённо что-то теряем, оставаясь на месте, правда неясно, что.
может быть, беспокойство?

кровавая рыба

Categories Мимоходом, Стишки

вампирический роман, соединённый, как пальцы в замок, из двух стихотворений: стихотворения доктора и стихотворения пациента — в процессе

 

как первый последним становится запросто
— Вы знаете, с каждым бывает такое
как блохи отрядом проходят сквозь заросли
— Что даже потом прикрываешь рукою
как чашка какао так часто горячая
— То стыдное место, тот грех вопиющий
как дверь не найти даже если не прячется
— Который с годами всё больше и гуще
как люди живут мотыльком-однодневкой
— Представьте: ничто. Получилось? А значит
как думают что в кругосветку поехали
— Ничто уже Что-то, пинг-понговый мячик
как все выбирают любимых по силам
— Забросишь идею — получишь на деле
как мало их для молодых и красивых
— Всё то, что скрывали, но тайно хотели
как сладкая плоть загнивает быстрее
— Ты ловишь удачу в безбрежных просторах
как славно болтаться с друзьями на рее
— Ты слышал о ней слишком много историй
как плохи дешёвые кофе и вина
— Готовишь мешки, чтоб набились потуже
как шоу завершу стану жирным пингвином
— А море коварно становится лужей…
гулять по просторам своей антарктиды
— Поплакал. Прошло. Перерос. Перепрыгнул
читая вольтеровского кандида
— Но что там воняет? А, протухшая рыба…

как море людское тихонько колышется
— Взгляните, профессор, прелюбопытно
как спят по инерции бывшие с бывшими
— Вот этот череп, и вот эта выемка
бродят печально: пожить бы… успеть бы…
— Вот этот стыд, сфокусируйте зрение…
как жирный пингвин я пою свою песню
— Профессор, вы даром теряете время!

шапку не забудь

Categories Мимоходом

если бы мы умели говорить, ах, чтоб я сдохла немедленно, если бы мы только умели говорить, вот не жалко на это и сдохнуть, чтобы вместо этого не сдыхали многие многие годы только потому, что не умеют говорить
не умеют говорить обо всём
не умеют говорить о важном и неважном, хотя, что я говорю, если уж хочется о чём-то поговорить, значит, для тебя оно важно, а неважным его делает наше неумение говорить, наш страх себя, а значит и других, чьи рты как отверстые пещеры полные опасностей
нет-нет-нет, не пустим наше маленькое миленькое Я, не допустим опасных внезапностей, пусть молчит и стыдится, раз положено, и шапку не забудь

Марта в октябре

Categories Мимоходом

Гор боролся с Сетом, Иисус боролся с Дьяволом, Будда боролся с Марой, Рама боролся с Раваной, Арджуна боролся с дайтьями и данавами и… последовательность неважна, важно следование дхарме. Все они следовали тому, чего не могло не случиться в результате того, что они вот такие. Иначе другие боролись бы с ними или просто что-нибудь сделали с ними, или ничего не сделали бы — прожил как-нибудь и ладно. Попробуй заново. Если ты идёшь в бар, разве странно, что тебе там нальют? Если ты смотришь или читаешь новости, разве странно, что так тоскливо? Если идёшь в гору, разве странно, насколько больше становится мир?
Если ты занимаешься любовью, ты либо самец, либо самка. Это больно читать, не читайте, вы продвинутые интеллектуалы и секс просто одна из сторон вашей духовной жизни, либо одна из сторон вашей чистой любви, именно так, да.
Для вас.
Для меня этот путь обернулся великой битвой, за неимением поля Курукшетра и Синайской пустыни происходящей в моей голове, в которой, впрочем, по некоторым исследованиям, всё это есть и многое, многое другое, не вошедшее в бестселлеры. Томография этого не показывает, просто считая само собой разумеющимся, в этом всё дело.
Битва с самкой. С той самой самкой, да, из мрмявой кошечки превратившейся в борзеющую умору. Она кидается гормонами, как сухими кизяками, заготовленными впрок. Она готова воткнуться во все влажные щели и проткнуться любыми половыми органами  в своей вселенской жадности оплодотвориться всем миром вдогонку уже снизошедшему на неё, почти расплющившему её крохотный одноколейный мозг. Она выгибает язык, коверкая его суффиксами “чик”. Она тошнит, рвёт и мечет, она ревёт, заставляя потоки воды вытекать из глаз моих. Прижимать её подушкой трудно — сильна, у неё груди и живот, у неё бабский участливый взгляд. Она кричит, — А-а-а, у него/неё уже сердце бьётся!!! У меня есть фоточка УЗИ, где оно сидит в домике, улыбается и машет! Мне сказали, это последний шанс! Убийца! У него бы через месяц уже писька выросла!
Ну всё. Раз писька, тогда действительно серьёзно. Самка не даст соврать, она держит меня под прицелом гормонов. Мне дали подумать до воскресенья, так у них положено, — связать её пока, что ли? Красное на неё не действует, да и на меня не слишком — тошнит-с. Она грозится пойти на бабский форум и отвести там душу про мужиков, залив клавиатуру жалостью к себе. Такая тварь, ей-богу. А ещё сопли ей весной и летом вытирали…
Мы с Мартой смотрим в окно и успокаиваем дыхание, считая жужжащие мимо трамваи

как я провела лето

Categories Мимоходом

в самом деле, как?
из хороших новостей: у меня появилась грудь, за которую можно подержаться. я от этого не в восторге, поэтому держусь за неё как правило не я.
из остальных новостей у меня сильный токсикоз. тошнит от мыслей и просто так. хотя говорят, и просто так не бывает без мыслей, даже у монахов вряд ли бывает, но зато у монахов не бывает токсикоза.
я лежу на кушетке у моего внутреннего психотерапевта, который пытается дочитать интересную книгу и немного раздражён не слишком приятным тембром моего голоса, изредка создающим помехи сюжетной линии.
и тем не менее, именно он сказал мне записывать всё это, хотя ничего вообще никогда писать больше не хочется, потому что а) смотри выше и б) сейчас разберёмся.
я третий раз беременна за последние два года и с такими темпами мы могли бы стать многодетным гнездом, если бы не впадали в отрицалово, кое не пробивает даже удивительная настойчивость одной и той же линии передачи генного материала, ведь кроме дяди Нила, пришедшего по другой линии, никаких таких прецедентов больше не возникало за мою достаточно разнообразную половую жизнь.
как работает механизм репродукции: ни за что не хочу быть причиной для появления новой страдающей жизни, но вот она начинает отгрызать себе место в мире, начиная с моего живота, и на сцену выходит инстинкт. гормоны, мать их. и вот я хожу, словно с Сартром в кармане, словно с гирями на ногах, но в выпученных глазах светится самка, закрывающая ладошками обзор здравому смыслу.
как работает взаимопонимание: ещё вчера мы проводим время почти идеально. наверное, у европейцев даже есть название таким отношениям без обязательств. когда всё по-честному — и любовь, и нелюбовь, и желание, и согласие. конечно, кластерные боли эго нет нет, да дёрнут за ниточки, взвоешь конечно, мол, а как же романтика-страсть и прочая цыганщина. но потом встряхнёшься и вновь дышишь не бесчинствуя, как предлагал Павел, расчувствовавшийся в своих духовных практиках и рассказавший про любовь всё-всё. так вот, вчера всё хорошо, а сегодня мы узнаём, что снова наши клетки решили всё за нас. и что же? мы становимся двумя армиями, вернее, во главе двух армий этих клеток. где мужские в панике кричат, что всем оставшимся теперь хана и кастрация, моральная и прочая. а женские рыдают, что у них был шанс создать новый мир, но раз он нихрена не нужен, то лучше всего самоубиться.
— так-так, — психотерапевт ставит палец на строчку и поднимает на меня загоревшиеся глаза.
я замолкаю, немного гордясь проявленным ко мне интересом, потом, прикрыв глаза, заканчиваю, — завтра пойдём в клинику, узнаем срок и подумаем, каким способом лучше объявить амнистию. в прошлые разы получилось очень нехорошо. с тех пор мы несомненно духовно выросли, но телесно одряхлели, я-то точно. так что на всякий случай пока… пока что не буду записываться на следующий сеанс, тем более, что меня позвали в путешествие по Монголии… (во внутреннюю точно не откажусь)

Соболенко

Categories Мимоходом

мой дорогой друг рассказывает о девочке-поэте, представленной в своё время «самому» Бродскому. И получилось, что девочка хайпанула собственной земной славы не без участия метра, вернее, его имени, прозвучавшем рядом с её. А потом, утратив мимолётное, пропала с радаров.
— Дорогой друг, ты же понимаешь, что это две разные миски: творчество и признание. В редких случаях вторую приносят бесплатно. А так жизни не хватит расплатиться. Поэтому либо творишь, либо зарабатываешь лайки.
— Понимаю.
— А Витя? Если нас упоминают вместе с ним, съедаем ли мы халявные порции похлёбки славы?
— Судя по его словам, кому-то этих порций не достаётся. И начинаются разговоры, что Вити слишком много.
— А разве нет? Когда я стою рядом с ним, я словно у подножья горы. Или у пупка горы — ноги давно укоренились, струны сплелись с корнями, звуки заимствует ветер…
— Ветер и Витя успешно стартуют с Васильевского…
— Когда-то мне сказали, что меня слишком много, я попыталась замолчать — ничего не вышло, разве что слышать подобное перестала. А Витя, он большой, как Вождь из романа Кизи, он пробивает окно и идёт туда, куда ему нужно. Подозреваю, что когда человек выражается музыкой, весь мир для него — музыка, а люди, которые этого не понимают — всего лишь скверно звучащие инструменты.
Он буквально притягивает огромное количество хороших музыкантов — по крайней мере, так это выглядит со стороны — и, что самое очаровательное, все они пируют именно вокруг той, первой миски, наслаждаясь всеми оттенками творчества. Собственно, отсюда и доверие, и поэтому я без колебания развешиваю свои профанские уши.
Пройдя за пару лет некоторую музыкальную дистанцию параллельно с ним, я не то чтобы лучше стала разбираться в природе звуков и тому подобном — нет, как была зацикленной на себе невеждой, так и осталась. Но мне кажется, не без участия Вити я стала внимательней к собственной фальши.
Но я могу написать и стереть. А в музыке такое не прокатит. Прозвучал так прозвучал. И дребезжание струны какого-нибудь там четырёхсотлетнего инструмента под твоим смычком будет истинной критикой против любых сторонних мнений. Витя человек-гора. Он знает, каким аккордом ответить.

почему не

Categories Мимоходом

Марта смотрит на меня сосредоточенным лицом сорока-воровка-летней женщины. Вся дистанция вместилась в уголки губ, шею и цвет кожи. И конечно, взгляд. Как ни очищай ум, всё равно во взгляде отражаются все дни и ночи, словно дробящие целое на множество своих граней.
Двери открылись, впустив глоток воздуха вместо чёрного фона туннеля и, когда поезд вновь поехал, Марта закрыла глаза, устав появляться и пропадать.
— Почему нельзя стать чем угодно? Или вовсе не отражаться?
— Можно, но тогда ты не будешь Мартой. Не будешь дышать, говорить, делать глупости. Чёрти чем будешь, не исключено, что в хорошем для тебя смысле